Виктор Пелевин

Кублахана = иллюзия, поэма, навеянная Кольриджу опиумным сном

«— Человеческое существо зачинают в блаженстве, но затем производят на свет в мучениях. Между этим мгновением блаженства и часами страдания располагается Известный срок — девять месяцев. Приблизительно 280 дней. Удовольствие, сопутствующее зачатию, женщина и мужчина, как правило, делят пополам, что же касается родовых мук, то они целиком выпадают на долю женщине. За эти девять месяцев, что лежат между удовольствием и страданием, человеческий эмбрион, по мере своего развития, приобретает различные органы, которые затем теряет навсегда, не успев появиться на свет. Жабры, хвост… Небезызвестно, что эти утерянные органы предназначаются для существа подводного, или, во всяком случае, земноводного, близкого к рептилиям. На определенной стадии своего развития человеческий эмбрион более всего напоминает игуану или хамелеона. Хамелеон остается навсегда тем «серым кардиналом», который прячет в завихрениях своего хвоста, в своих подернутых пленкой глазах, в своих жабрах — прячет ключи ко всем тайным интригам, что вершатся при дворе человеческого сознания. Во глубине каждой души живет этот бесцветный хамелеон, которому не дано менять цвет, так как на него не распространяется никакое освещение — он существует во тьме предрождения. Он еще ничего не знает о муках появления на свет, зато хорошо помнит о блаженстве зачатия.
Но случаются моменты, когда тьма предрождения, содержащаяся в центре души, перестает быть тьмой. Не то чтобы какое нибудь кесарево сечение бросило бы свет внутрь сквозь надрез. Иллюминация рождается изнутри, рождается вместе с хамелеоном, возникает где то над его спящей головой. И напоминает она не столько солнце, сколько северное сияние, повисающее над полюсом, над макушкой Земли.
В жизни человека случаются бессонные ночи, после которых он встречает рассвет следующего дня другим. В жизни народа случаются революции, когда люди, в общем то, слабые, жалкие и почти ничего не соображающие, вдруг сметают древнюю и священную власть, втаптывают в грязь ее аксессуары. Миллионы хамелеонов путешествуют по рекам предрождения, во тьме одной Общей материнской утробы, но внезапно Северное Сияние зажигается над ними, и они загораются огнем в ответ. Их молчаливый плещущий смех сливается в посвист протеста: «Да будет лишь блаженное зачатие! А мучительного рождения да не будет! Да здравствует счастие! Мир хижинам, война дворцам!»»


(Мифогенная Любовь Каст, т.2)

В последней редакции стихотворения “Кубла Хан” (1816 г.) С.Т. Колридж разграничил 3 воображаемых пейзажа, чтобы ясно показать различие между “первичным” и “вторичным” воображением, которые он в своих литературно-философских очерках противопоставлял фантазии. В переводе К. Бальмонта границы между пейзажами размылись, и русский “Кубла Хан” начала XX века стал служить иллюстрацией не воображения, а фантазии. [...]

На первый взгляд, “Кубла Хан” начисто лишен смысла и воспринимается, как беспорядочное нагромождение прекрасных образов и звуков. Неведомый хан приказал воздвигнуть дворец, окруженный огромным чудесным садом на берегу таинственной реки, низвергающей свои воды в непостижимые глубины подземных пещер; бурно кипя, река впадает в безжизненный океан, и в шуме ее вод слышны и плач женщины, зовущей своего любовника – злого демона, и дикие прорицания гибельной войны. Плещут волны, озаренный купол дворца сияет над льдами подземелий, пленительная дева играет на лютне, и узревший все это поражен священным ужасом.

Фантастичнее “Кублы Хана” нет стихов даже у Кольриджа. Но в область фантазии перенесены воспринятые с необыкновенной остротой явления реальной жизни и природы. Все стихотворение – как бы единый порыв, устремленный к видению небывалой, дурманящей трезвое сознание красоты. Какое дело читателю, что нет на земле уголка, где воздвигнут город Занаду, где течет река Альф и высится гора Абора? Важно то, что в душе человека всегда есть уголок, где жива тоска по беспредельной красоте, которую из разрозненных впечатлений дано угадать и воссоздать только великому поэту, ибо его воображение, по Кольриджу, провидит тайны, недоступные здравому смыслу обыкновенных людей.



В описании Колриджа восхищение чудом садовой архитектуры соседствует с тайным опасением, что маленькому оазису когда-то суждено погибнуть. Колридж не упоминает угрозу явно, но заставляет читателя – путем нагнетания свистящих и шипящих звуков – заметить, что такие слова, как sinuous rills (т.е. “змеистые, извилистые ручейки-притоки”) включают в себя – словно неразорвавшуюся бомбу – слово sin (“грех”) и нечто “змеящееся” [13]. Опасность уже затаилась на территории прекрасного сада. Но это не Змей Библейской традиции. “Змеятся” прирученные человеком притоки полноводной священной реки, которая в непредсказуемый момент может показать свою стихийную сторону, не оставив от чертога камня на камне.

http://ekhalt.freeshell.org/Articles/Ku ... almont.htm

Как раз тот случай, когда разбор полетов ничуть не менее интересен самого полета. Дегустация Coleridge vs Бальмонт Flavour Mix это нечто, по вкусу и насыщенности как чеховский вишневый сад. Мне понравилось. И Вам приятного аппетита!

зы. Спасибо, dorjdrak! я как-то раньше не обращал внимания на этот рассказ. оказалось, зря - очень годная зарисовка

Короче, Ксанаду Кольриджа близок "романтическому идеалу" архетипа Дома или Хорошей матки - место, о котором мы можем подсознательно иметь представление, но труднодостижимое в этом мире

Откуда это известно?